АННА
СТЕПАНОВНА
ПОЛИТКОВСКАЯ

(30.08.1958 – 07.10.2006)
  
Анна Степановна Политковская


  

БИОГРАФИЯ

ПУБЛИКАЦИИ
В «НОВОЙ ГАЗЕТЕ»


СОБЫТИЯ ПОСЛЕ…

АУДИО / ВИДЕО

СОБОЛЕЗНОВАНИЯ

ВАШЕ СЛОВО


Скачать книгу «Путинская Россия»

Скачать специальный выпуск

АНТИТЕРРОРИСТИЧЕСКАЯ ОПЕРАЦИЯ: БЛОКАДА СЕРДЦА
Больных младенцев в Грозном забирают прямо с операционных столов

       
Фото Анны Политковской

       ОТ РЕДАКЦИИ

       Мы уже как-то привыкли к угрозам в наш адрес — различным: от начальственного стука кулаком по столу до суетливых шепотков в телефонной трубке, анонимно предупреждающих нас о «нецелесообразности» той или иной публикации.
       Привыкли потому, что нашли противоядие — переводить любые интриги и невнятные намеки в печатное слово, поскольку не желаем быть их участниками — у нас другая профессия. Поступим так и сейчас.
       В № 65 «Новой газеты» была опубликована статья Анны Политковской «Люди исчезающие» — журналистское расследование, составленное по материалам прокуратуры и свидетельским показаниям.
       Были там и строки, посвященные некоторым офицерам Ханты-Мансийского сводного милицейского отряда, например Сергею Лапину по кличке Кадет. Цитируем: «Позже следствие доказало: именно они (то есть Кадет и ряд других офицеров. — Ред.) и руководили пытками над Зелимханом и сами пытали его». Уголовное дело против Кадета — Лапина до ума не доведено — Нижневартовский горсуд даже снял с него подписку о невыезде. Именно этим обстоятельством, по-видимому, Кадет и решил воспользоваться.
       На прошлой неделе на электронный адрес отдела расследований «Новой газеты» пришло письмо:
       «Имеются достоверные данные о том, что оперативник уголовного розыска, проходивший службу в Республике Чечня, у которого имеется личный позывной «Кадет» (а не кличка), подготавливался в спецлагерях Федеральной службы безопасности по подрывному делу, снайперской подготовке, а также имеет навыки выживания в экстремальных ситуациях во время ведения боевых действий. Настоящее место нахождения его неизвестно. Но есть факты, свидетельствующие о наличии у него стрелкового оружия и о его намерении посетить город Москву. Не известно ли Вам, с какой целью прибывает опальный сотрудник ОВД в город Москву?».
       Тема, обозначенная на шапке электронного письма, — «люди исчезающие». И подпись — kadet@email.ru.
       Не будем выяснять, злая ли это шутка, провокация, серьезное предупреждение или вызов, — это функция не журналистов. Мы обязаны лишь информировать читателей и власть о том, что нам стало известно. И надеемся на адекватные действия правоохранительных органов. Найти автора письма и выяснить мотивы, побудившие его написать в редакцию, — их профессиональное дело.
       Мы же продолжаем делать свое. Представляем очередной репортаж Анны Политковской из Грозного.
       Редакция

       
И сам Грозный, и его люди столько выстрадали в последнее десятилетие, что, кажется, каждый следующий поворот этой пыточной дыбы ну просто невозможен и нереален, — дальше некуда. Однако последняя неделя — и новая беда придумана: начата тотальная блокада Грозного не виданных ранее масштабов.
       
       «Поговори мне еще, с…!»
       К шести часам блокадный рассвет вытесняет блокадную ночь, напичканную стрельбой. Перегородив в городе все, что подвернулось, бронетранспортеры, облепленные продрогшими, невыспавшимися людьми в черных масках, ждут грозненцев, по необходимости выползающих на улицы.
       Необходимость одна: кому-то обязательно надо идти на работу. Мелкими шажками, с оглядкой, опаской и постоянными остановками по Старопромысловскому шоссе движется медсестра: вот она выставляет вперед ногу и ждет: не выстрелят ли? И только потом подтягивает другую, от страха согнутую в коленке. Если американская трагедия, так считают многие, получилась похожей на американское же кино, то грозненская драма — это как в театре: свидетели сцены могут лишь смотреть на все происходящее, но вмешиваться нельзя — убьют... Поэтому медсестра совсем одна. Она одета в белый халат, чтобы сразу и издалека была заметна и понятна ее профессия. Но, невзирая на белый халат, сейчас впереди у медсестры люди, взявшие ее на мушку, и сзади такие же. А еще у медсестры есть долг: она идет на дежурство в 9-ю горбольницу, которая тут совсем поблизости. Осталось несколько метров...
       Наконец ей кричат: «Стоять!» И почему-то только тогда девушка становится смелой — она быстро и решительно уходит куда-то в сторону. Ее провожает автоматная очередь.
       И опять тишина. Вскоре начинается тихий шелест юбок и шепот. Толпа женщин — человек десять, медленно и тоже на ощупь пытается продвинуться по направлению к зданию Ленинской районной военной комендатуры. Это матери арестованных во время ночной зачистки мужчин. Пришли узнать, какой выкуп будет назначен за них, — обычная практика в Чечне.
       — Пошли отсюда!
       — А вон те, — начинают наперебой объяснять они «маскам», размахивая в сторону предыдущего БТРа, — сказали нам сюда идти...
       — П-п-пшли отсюда! — «Маски» щетинятся. — Кому сказано!
       И тогда тут же воспламеняется истерика.
       — Дайте жить... Наших забираете... Грабите... Матерей своих вспомните...
       — Поговори мне еще, с…! — вопит БТР, заводя себя матом. — Сказали же вам: уезжайте отсюда! Нечего здесь жить.
       Женщины с рыданиями отступают. Истерика продолжается и затихает по мере удаления матерей, ищущих своих сыновей.
       
       Единственный пациент
       Блокадный день не вносит особого разнообразия в жизнь людей, оказавшихся запертыми не просто в Грозном, но и по отдельным его секторам, — условия нынешней военной мышеловки таковы, что передвижение, в том числе и пешее, запрещено даже из одного городского микрорайона в другой. И ты как в лабиринте: крутишь-крутишь тайными тропами и руинами, а обнаруживаешь себя все у того же блокпоста, где, греясь на солнышке, веселый солдат, которому тоже порядком все надоело, предлагает рассказать анекдот в качестве расплаты за нашу, собравшихся у его бетонной конуры людей, несвободу.
       И рассказывает. Из известной категории: «Летела стая слонов...» Мы, те, кто по другую сторону колючей проволоки, не смеемся, лишь криво улыбаемся, потому что накануне, в полдень, над Грозным действительно пролетал вертолет, чем-то похожий на пузатого слоника, и был сбит неизвестными, и вместе с машиной погибли два генерала, восемь полковников и три члена экипажа.
       Весь Грозный шумит об этой трагедии, весть распространилась по городу, минуя блокадные правила, — весть о том, что погибшие генералы в кои-то веки везли в Москву материалы и видеокассеты, свидетельствующие о воинских преступлениях в Чечне, и об этом открыто говорили накануне гибели, и о своих выводах, которые должны представить президенту... И естественно, никакого боевика «с зенитно-ракетным комплексом иностранного производства» (по официальной версии), который откуда-то выскочил и решил участь проверяющих из Москвы, там просто не могло оказаться, даже пешее передвижение по центру Грозного в момент падения вертолета было категорически запрещено.
       А мне надо в так называемую детскую городскую больницу № 2 — единственный сегодня скоропомощной стационар на всю Чечню, в котором имеется детская реанимация.
       ...Улица 8-го Марта пустынна, как Сахара. А здание детской больницы на ней — как полуистребленный оазис: второй этаж зияет пустотами на месте окон, первый ошарашивает безлюдьем и отсутствием милых сердцу детских звуков. За столом в убогой комнатенке, смахивающей на каземат царских времен, сидит большой смуглый человек в очках и пытается читать книгу. Это главный врач Руслан Ганаев:
       — Я как на иголках. Мои врачи повезли тяжелого мальчика домой в Аргун, родители потребовали, сказав: умирать, так уж дома, а не в Грозном... Мальчику месяц, у него круп, задыхается, наши врачи будут качать ручной дыхательный аппарат, а потом вернутся... А может, не вернутся?..
       — А вы над кем главврач? Где дети? Где ваша охрана? В УВД уверяют, что все больницы под охраной...
       — Охраны не было и нет. Как только началась блокада, родители похватали своих детей и попытались прорваться в села, спасаясь от обстрелов и зачисток. В больнице остался всего один пациент — трехмесячный Салават Хакимов из Алхан-Калы (Ермоловки).
       Прежде чем познакомиться с единственным больным, отметим особо: РОДИТЕЛИ ЗАБРАЛИ ИЗ БОЛЬНИЦЫ ВСЕХ ДЕТЕЙ, В ТОМ ЧИСЛЕ И ИЗ РЕАНИМАЦИИ. Приговорив? В том числе. Настолько все испуганы и раздавлены. Возможно, для кого-то это не аргумент, но лично для меня лучшего индикатора пульса блокадного города, готовящегося к большим неприятностям, не найти.
       Рядом со спеленутым Салаватом — молоденькие мама и тетя. Они объясняют, что не ушли просто потому, что деваться некуда, нужна срочная операция. У мальчика свищ тазобедренного сустава, образовавшийся на месте укола сразу после выхода из роддома. Однако из-за долгой ловли Бараева в их селе и последующих бесконечных зачисток в Ермоловке вывезти ребенка в Грозный не представлялось возможным — никого никуда не выпускали. В результате Салавата трижды оперировал сельский фельдшер на дому, без всякого наркоза и септики с антисептикой... Это было неудачно: у Салавата гноится кость и он имеет все шансы стать жертвой контртеррористической операции в части ловли бандюги Бараева.
       Голые сырые стены палат, провалившиеся койки, подпертые дверями, принесенными с соседних развалин, ни единой детской кроватки да медоборудование, которое сами врачи спрятали перед войной в подвалах, и оттого частично уцелевшее. Вот и все. В детской больнице по-прежнему ни света, ни воды, ни лекарств. У кого повернется язык сказать, что эта жизнь хоть отдаленно напоминает нормальную?
       — Вы получали новую аппаратуру теперь, при новой власти?
       — Нет, конечно, — отвечает главврач.
       Как известно, в Грозном постоянно меняются мэры — говорят, ради улучшения их качества и подъема уровня жизни в городе. Новый, ныне функционирующий Олег Жидков, о котором было столько разговоров три месяца назад в момент назначения, как о надежде на возрождение Грозного из пепла, мэр Жидков так ни разу и не побывал у Руслана Ганаева в больнице. Впрочем, засекреченные пути Жидкова упорно не пролегали и по другим грозненским мед-
       учреждениям. В довесок к Жидкову в Чечне исправно получают зарплату из Москвы и другие бюджетники, ответственные за 2-ю больницу: «социальный» вице-премьер, министр здравоохранения с приличной свитой чиновников вкупе.
       Главврач снимает очки и обнажает вечные глаза доктора Чехова. Он не желает ввязываться в политдискуссию.
       — У нас долг, — говорит он мягко. И вдруг, увидев кого-то в темноте развороченного коридора, быстро идет навстречу, крепко, как после долгой разлуки, обнимает вошедшего с улицы врача, того самого, который, рискуя жизнью, вывез младенца с крупом в Аргун, и сумевшего вернуться.
       — Пора уходить отсюда. Скоро начнет темнеть. Вас могут засечь, — говорят те, кто рядом.
       — Кто может засечь?
       — И те, и эти.
       Никогда еще со времен штурма зимой 2000 года в Грозном не было так неспокойно, как в эту блокаду. Кажется, небезопасно все: дышать, ходить, говорить... И даже думать, потому что рождаются мысли, которыми хочется поделиться.
       Выходим на порог и прощаемся, и опять, как в последний раз, — это главная современная грозненская традиция: никто всерьез не надеется дожить.
       
       Разговоры на кухне
       Наступает нервный блокадный вечер. За столом пять женщин, случайно оказавшихся рядом — от пенсионерки до молодухи. По комнате выплясывает известное тут душевное состояние, когда всем слишком хочется забыться и поговорить о хорошем и любви, неспешно расплетая женские истории, свои и чужие, но на кону выходит все то же — о войне, прячущейся за окнами.
       Лариса Петровна (имена по понятным причинам изменены), родившаяся, выросшая и прожившая всю свою жизнь в Грозном, теперь вынуждена находиться в ограниченном пространстве одного из грозненских дворов. И так уже несколько месяцев кряду. История Ларисы Петровны тяжкая: она была в заложниках в самом начале войны — у нее требовали отписать квартиру на указанное имя, но, ничего не добившись, Ларису Петровну взяли да просто отпустили, многомесячно немытую, забитую, с ногтями, закрученными в трубочки, как у йога.
       — Ладно, забыла, — резко обрывает себя Лариса Петровна.
       Ехать ей из Чечни особенно некуда, и теперь с ухудшением обстановки, когда многие военные превратились в тех же бандитов или «работают» вместе с ними, Лариса Петровна по собственной воле никуда и никогда не выходит с приютившего ее двора.
       — Но это тоже не жизнь! Не свобода, о которой вы мечтали!
       — Да. Но деваться некуда. Я не понимаю, как все это произошло: ждали облегчения, надеялись на лучшую жизнь, а теперь совсем рабы.
       Вторая из нас — чеченка Фатима, давно уже вдова. Недавно она выкупала сына из райотдела милиции (так же на рассвете шла к комендатуре в толпе женщин). Фатима рассказывает свою историю очень тихо, громче боится, потому что считает, что всюду «уши», вся Чечня в стукачах: забрали сына в пять утра, во время зачистки. Отбили все внутренности, требуя сознаться в связи с ваххабитами, а как сознаться, если ты как раз из семьи прямо противоположных умонастроений, уже слишком многое положившей на алтарь борьбы с длиннобородыми и преследуемой ими, вернувшимися сейчас во власть?..
       С раннего утра в толпе других Фатима уже стояла у шлагбаума. Вскоре к ней вышли и сказали: 500 долларов и не позже 15 часов, иначе сына «больше не найдешь».
       Аккуратно в крохотную щелочку занавески, куда помещается лишь один глаз, Фатима смотрит на жизнь ночного полигона, ранее бывшего городом, ее родным городом, куда последнее десятилетие поочередно забегают вооруженные до зубов граждане, и никакого спасения ни от кого нет...
       — Нашла 500 долларов?
       — Нашла. Так быстро я никогда не бегала от дома к дому.
       Сын получил свободу и теперь лечится. Уже несколько месяцев. А тот чеченский милиционер, друг ее семьи, долгие годы проработавший милиционером до Дудаева и всех войн и вернувшийся в милицию в прошлом году, человек при высоком чине, должности и сердцем болевший за все то, чему теперь стал свидетелем, — так вот, тем же вечером он умер от инфаркта, узнав, что произошло с сыном Фатимы. А перед тем, как скончаться на руках у близких, все повторял: «Как же все это могло случиться?» И каждый понимал: его «все» было не только о сыне Фатимы.
       ...А за окнами уже полная тьма и тишина, даже собаки давно не лают, нет и птиц в Грозном на рассвете — их тоже зачистили. Где-то далеко зарево спорадических бомбометаний без звука: немного похоже на грозовые всполохи, но вид слишком искусственный и угрюмый.
       Все понимают, что если не ты, то другой, — это закон новой чеченской жизни. Если бомбовые всполохи, то сейчас кто-то обязательно умирает. После полуночи приходит время лязга бронемашин. Куда они ползут так настырно? Не к тебе ли?
       Пять минут, и отлегло — не к тебе.
       — Вот до чего мы дошли, радуемся, что к другому, — подытоживает Фатима.
       
       Анна ПОЛИТКОВСКАЯ, Грозный, Чечня
       
24.09.2001
       

2006 © «НОВАЯ ГАЗЕТА»